Аркадий Стругацкий: «Герой фантастики не может не быть добрым»

             28 августа 2025 года исполнилось 100 лет со дня рождения Аркадия Стругацкого.

Братья Стругацкие редко давали интервью. Мне повезло. В апреле 1980 года я побеседовал с Аркадием Натановичем Стругацким у него дома. А 1 мая, ещё раз навестив его, завизировал подготовленный к публикации в зарубежных изданиях Агентства печати «Новости», где тогда работал, текст этого интервью. Причём писатель внёс в свои ответы некоторые коррективы, в частности, вписал в трёх местах многочисленные имена писателей, о которых не упоминал при первом нашем разговоре.

Интервью было опубликовано во всех зарубежных изданиях АПН, а также, немного спустя, и в русском издании газеты «Московские новости».

У меня сохранился текст этого интервью с правкой Аркадия Натановича и им завизированный (две страницы этой машинописи я воспроизвожу здесь). 

Я знаю, что почитателей и даже буквально фанатов творчества Стругацких много и сегодня. Думаю, им будет интересно прочитать полный текст этого интервью. Дело в том, что в полном виде оно нигде не вышло. В разных изданиях АПН его по-разному сокращали. То же произошло и с публикацией в «Московских новостях». В частности, практически всюду были сокращены первые две страницы текста, на которых я описываю квартиру писателя. А ведь в этой квартире мало кто, помимо близких и друзей писателя, бывал.

Стругацкие не любили фотографироваться. Вот и Аркадий Натанович не позволил сделать фотосъёмку у него дома. Посему моё описание, которое сам писатель читал и не изъял из текста, а лишь чуть-чуть подкорректировал, возможно, вообще единственное.

Я оставляю тот заголовок интервью, который тоже был утверждён самим Аркадием Стругацким.

28 августа 2025 г. 

***

Аркадий Стругацкий (р. 1925) и Борис Стругацкий (р. 1933), написавшие вместе 20 книг – два самых известных, популярных и переводимых на иностранные языки (на начало этого года их книги переводились 91 раз в 18 странах) писателя-фантаста в СССР. Интерес к их творчеству за рубежом постоянно растёт – все последние вещи переводятся практически сразу после их выхода на русском языке.

Получив задание редакции взять интервью у Аркадия Стругацкого (Борис Стругацкий живёт в Ленинграде), я позвонил писателю и сразу же получил согласие на встречу.

Небольшая <двухкомнатная> квартира писателя внешне никак не соответствует расхожему представлению об обители процветающего писателя, чьи книги выходят тиражами в сотни тысяч экземпляров (кстати, их всё равно чрезвычайно трудно достать). Комната Стругацкого – она же кабинет, она же спальня – лишена рисунков, портретов, фотографий, длинных рядов книг. Большой, но не занимающий целой стены, шкаф (книги наиболее любимых русских классиков), совершенно аскетического вида кровать, письменный стол, уставленный громоздкими словарями (Аркадий Стругацкий переводит с японского), телефон, стул. Рядом – кресло для гостей. Всё.

Телефон, пожалуй, самая современная вещь в этой комнате, где рождаются одни из самых изощрённых фантастических книг, выходящих в СССР. Правда, на кухне есть чёрно-белый телевизор. Аркадий Стругацкий утверждает, что с удовольствием смотрит передачи, когда устаёт и когда нечего читать. Любимые передачи, как сказал мне писатель, «Клуб путешественников» (Сенкевич), Очевидное—невероятное» (Капица), «В мире животных» (Песков, Дроздов), «Сельский час», рассказывающий о жизни советских колхозов. 

Аркадий Стругацкий, в отличие от брата, не водит автомобиль. Считает, что он и машина – понятия несовместимые. Обучался вождению он в бытность свою на Камчатке. Сидя рядом с инструктором, включил с места первую скорость, пробил деревянный забор, погубив корову. С тех пор за руль не садится.

Жизнь ведёт не затворническую, часто выступает перед читателями. Выступлениями критиков по поводу своих с братом произведений давно уже не интересуется. Повести и романы Стругацких выходят довольно регулярно. Кроме того, раз в 3-4 года Аркадий Стругацкий выпускает книгу переводов с японского.

Многие книги Стругацких экранизированы. Одна из последних работ такого рода – экранизация одним из лучших (Бергман считает его лучшим в мире) советских режиссёров Андреем Тарковским <…> повести «Пикник на обочине», получила название «Сталкер» <…> Он <фильм> очень далёк от повести. Аркадий Стругацкий утверждает, что идея и идеология <фильма> полностью принадлежат Тарковскому, а на их с братом долю остались лишь сюжетная канва и литературное оформление сценария. 

Он считает, что советский фантастический кинематограф ещё не родился, а фильм Тарковского – из ХХI века. Западные фантастические фильмы типа «Космической Одиссеи» Кубрика не производят на Стругацкого никакого впечатления, а прославленные «Звёздные войны» произвели впечатление отвратительное.

Виталий Третьяков

***

— Аркадий Натанович, три вопроса интересуют меня. Во-первых, творческая биография братьев Стругацких. Во-вторых, Ваша оценка дел в современной фантастике. В-третьих, Ваше представление о будущем. 

— На «во-первых» и «во-вторых» ответить легко, а вот о будущем – вопрос не по адресу. Будущим занимается псевдонаука футурология и наука прогностика. Мы же занимаемся ни футурологией, ни прогностикой.

— Но ведь общеизвестно, что фантасты пишут о будущем, где, кстати, происходит действие многих ваших с братом книг.

— Это мало что значит. Фантастика – это литература, то есть художественный анализ проблем современного общества. Просто у фантастов для этого свои методы. Конечно, некоторые фантасты строят художественные модели будущего. Но таких немного.

— Одним из них был Иван Ефремов…

— «Туманность Андромеды» Ефремова – это первая и лучшая до сих пор коммунистическая утопия, грандиозный эксперимент, могучая попытка отразить в художественных образах новейшие идеи научного коммунизма. Это модель будущего устройства земного общества. Всё, что могла талантливо сказать современная советская художественная литература на тему будущего, она сказала в этой книге. 

Более частное, но не менее важное для нас следствие появления «Туманности Андромеды» состоит в том, что она проложила путь, по которому сейчас идёт вся многосложная советская фантастика. Роман вышел в 1957 году. В этом же году был запущен первый Спутник.

— Как вы начали писать?

— Страсть к фантастике во мне с братом пробудил отец. Искусствовед по образованию, он был комиссаром Красной армии во время Гражданской войны, кадровым военным. В детстве он любил рассказывать нам одну бесконечную историю, которая, как я поднял позднее, была сплетением сюжетов из Уэллса, Майн Рида, Жюля Верна. Когда мне было десять лет, мы с братом начали сочинять фантастические истории, излагая их в рисунках. Сейчас такие «рисунки в картинках» называют комиксами. Тем не менее наши первые профессии не имеют прямого отношения к литературе. Брат окончил Ленинградский университет, стал звёздным астрономом. Потом он разочаровался в астрономии (до сих пор не понимаю – почему), получил специальность инженера-программиста. Я служил в армии, окончил Военный институт иностранных языков, затем работал в литературных издательствах.

Однажды, это было в 1956 году, брат, моя жена и я гуляли по Невскому проспекту в Ленинграде и говорили о только что вышедшем романе одного фантаста. Речь там шла о путешествии на Венеру. Мы с братом изощрялись в критике этого романа. Моей жене это надоело: «Трепаться и критиковать легко. Попробовали бы сами написать…» Мы поспорили на бутылку хорошего коньяка. И написали с братом «Страну багровых туч». К нашему изумлению рукопись приняли в издательстве и опубликовали. Больше того, за эту повесть мы получили премию министерства просвещения.

— И дальше всё у вас пошло также гладко?

— Нет. Мы начали писать рассказы. Но позднее поняли, что не умещаемся в этот размер. Нужно быть гением, таким, как Чехов, чтобы писать рассказы. 

То, что наша первая вещь была опубликована, произвело на нас очень большое впечатление. Трудно не получить удовольствие, когда видишь своё имя напечатанным. Думаю, вы меня понимаете. Мы заразились литературой, а с 1964 года работаем профессионально, то есть живём в основном на литературный заработок.

— Вы, Аркадий Натанович, кроме того, занимаетесь и переводами с японского.

— Да, примерно раз в три года я выпускаю переводную книгу. Сейчас, например, работаю над переводом японского рыцарского романа ХIV века.

— Вернёмся к фантастике. Как определяются темы ваших произведений?

— Сначала мы хотели рассказывать об этаких космических мушкетёрах, борющихся со злом. Но скоро исчерпали эту тему. Нас не привлекали технологические прогнозы. Это бесперспективно – наука эти прогнозы опровергнет, да и неинтересно. Надо говорить о людях. Они – носители определённых, вполне современных характеров, идей, настроений. И заманчиво посмотреть, как эти характеры, идеи, настроения проявляют себя в не совсем реальных ситуациях.

— То есть в ваших произведениях действуют сегодняшние люди, решающие завтрашние проблемы?

— Можно сказать и так. А можно наоборот. Из будущего к нам приходит герой, вообще-то, вполне современный, но по возможности не обременённый пережитками палеолита в сознании, решающий наши сегодняшние проблемы, заостренный с помощью фантастики. Проекция на будущее – это ход, приём, а не тема фантастики. Последняя наша книга «Жук в муравейнике», например, поднимает проблему ответственности члена коммунистического общества за общество в целом. Речь там идёт о планетарной тревоге. То есть мы пишем о современной проблеме, спроецировав её на будущее.

Вообще, мы люди «сегодняшние» — любим посидеть с друзьями, выпить, закусить, поболтать. «Туманность Андромеды» не удовлетворяла нас тем, что это храм коммунизма. А нам нужен был в коммунизме дом, жильё, в котором есть любимые уголки, а есть и помещения, к которым относишься равнодушно, с традициями и своей, домашней историей. 

Каковы пути «построения» этого дома? Что этому мешает? Постепенно мы пришли к теме ответственности ныне живущих людей перед собой, историей, человечеством за то, чтобы будущее наступило. В повести «Стажёры», например, рассмотрели один из барьеров на пути к будущему – мещанство, потребительство. 

— Вы решаете современные проблемы. Но и главные герои ваших произведений люди современные, несколько идеализированные только. Значит, фантастичность сводится к нереальному антуражу?

— Всё дело не столько в антураже, сколько в герое. Он современен обликом, но его принадлежность к будущему в том, что он отлично воспитан, гуманист по натуре, остро ощущает малейшую боль соседа, то есть лишен наших с вами недостатков. Это обязательно хороший человек. Только положительный герой может стоять в центре фантастического произведения, где действие как-то связано с будущим нашей планеты. Замечу, кстати, что среднестатистический советский фантаст человек хороший, добрый. Это не значит, что я человек идеальный. Я пью, курю, женат во второй раз, часто пасую перед мерзавцами. Но мои герои в этом смысле – люди идеальные. Они не мирятся с грезами и не могут жить во грехе. Мне нравится повесть Василия Шукшина «Калина красная». Но я как писатель-фантаст не могу любить её героя, бывшего уголовника, как бы хорош он ни был и как бы не любил его Шукшин. Потому что на этом герое лежит грех совершённых им ранее поступков.

— Не слишком ли легко вашим героям разбираться в наших проблемах, если они люди идеальные?

— А разве легко было Румате, человеку из будущего, попавшему в самое мрачное Средневековье, жить в том времени, видеть и решать его проблемы? «Трудно быть богом» – так называется эта наша повесть.  Румате трудно именно потому, что он по отношению к Средневековью человек идеальный, бог. Но действует именно от имени будущего, а сталкивается с тем, что противоположно его безгреховной природе. Для будущего он человек обычный, там ему легко. Для прошлого – бог, там ему трудно. 

— Книги Стругацких, на мой взгляд, можно разделить на две категории. Первая – сложные философские вещи, такие как «Улитка на склоне», «Пикник на обочине». Другие – остросюжетные, весёлые, сатирические произведении.  Наиболее яркий пример – «Понедельник начинается в субботу» сказка, где действуют реальные научные работники и всякая нечистая сила…

— Что касается авантюрного направления некоторых наших вещей, то это от того, что иногда мы просто развлекаемся и хотим развлечь читателя. Так мы писали «Понедельник». Многим он показался сатирой. Фантастике, как и всякому другому виду литературы, вообще свойствен критический взгляд на современность.

За «философские», как вы их назвали, повести нас часто обругивают и критики, и читатели. Их надо читать по несколько раз: сначала следить за сюжетом, потом за идеей и т.д. Но мы не виноваты в этом. Писательство есть функция нашего бытия. А пишем мы, как пишется. При всех недостатках наших произведений у нас есть читатели. И это нас радует.

— Читателей у вас очень много. Возможно потому, что и философские ваши вещи всегда остросюжетны.

— Острый сюжет – это очень важно. Особенно для книги с философской нагрузкой. Чем «тяжелее» идея, тем более острым должен быть сюжет. Это-то и создаёт проблемы с критиками. Интрига отвлекает их от философии – приходится перечитывать второй раз.

— История литературы знает немало примеров соавторства. И всегда возникает вопрос: как пишут вдвоём? А ведь вы с братом живёте в разных городах, он в Ленинграде, вы в Москве.

— Пишем просто. Вырисовывается проблема. Год-полтора думаем, созваниваемся, обсуждаем при встречах. Затем Борис приезжает ко мне. Сидит вот в этом кресле, где сейчас вы. Сигареты, пепельница, много бумаг. За машинкой я, брат печатает неряшливо, а я этого не люблю. Обсуждаем каждую фразу. Так по 4-5 страниц в день. Переписываем мало. Мне кажется, о «муках творчества» писатели рассказывают, чтобы набить себе цену у читателей.

Когда начинаем писать, не знаем, чем всё кончится. Но всегда недовольны написанными книгами.

Мы тоже любим набить себе цену. Поэтому рассказываем, что пишем свои книги на станции Бологое, которая как раз посередине между Москвой и Ленинградом.

— А откуда возникают идеи, факты для книг?

— Из самой жизни, из разговоров с друзьями, из книг. Вполне достаточно.

— Есть ли проблема, которая сдерживает развитие советский фантастики?

— Есть, к сожалению. У нас до сих пор нет органа, который бы регулярно печатал фантастику. Нет и специального издательства. Это сдерживает поток рукописей, которые дают наши фантасты.

— Может быть, это к лучшему? Печатаются произведения зрелые…

— В Советском Союзе сейчас работают порядка двухсот фантастов третьего поколения (отсчёт от Ефремова), пишущих на хорошем литературном уровне, во всяком случае, гораздо лучше, чем мы с братом, когда начинали. Ведь первая же наша рукопись была опубликована, а их не публикуют. Конечно, не все пишут одинаково хорошо. Но есть десяток имён, которые бы украсили собой любую литературу. Не говоря уже о И.А. Ефремове, назову хотя бы И. Варшавского (ныне покойного) и А. Громова, В. Савченко и Кир. Булычёва, Колупаева и Тупицына, Г. Прашкевича и Г. Альтова, Войскунского и И. Лукодьянова…

Кстати, и на Западе не так уж много фантастов высокого класса. Я мог бы назвать лишь несколько имён писателей действительно замечательных – Урсула Ле Гвин, Курт Воннегут, Рэй Брэдбери, Станислав Лем, Абэ Кобо, Теодор Стёрджен – ну ещё двоих-троих.

— Но ведь там выходит огромный поток фантастической литературы…

— Это о комических войнах и всяких чудовищах? Это не фантастика.  Это аттракцион, перенесение в космос или будущее современных ужасов, войн – что наиболее печально, и прочей ерунды. Фантастика, как и любое явление культуры, по самому своему культурному генезису должна отражать стремление человечества к миру, счастью, совершенству. Поэтому я и не люблю западную фантастику в её массе. По-моему, средний уровень современной советский фантастики выше, чем западной.

— Значит, не считая себя специалистом по будущему, вы именно в понимании будущего и расходитесь с большинством западных фантастов?

— Это естественно. Я сын своего отца, своего времени, своего нарда. Никогда я не сомневался в правильности коммунистической идеи.

— Вы член партии?

— Нет.

— А ваш брат?

— Нет.

— Чем же вас привлекает коммунизм?

— Как я уже говорил, я не мог с детства не впитать коммунистические идеи. Позднее, во время учёбы и самостоятельно, я познакомился с другими философскими системами. Ни одна не удовлетворяет меня так, как коммунизм. Я понял: либо коммунизм, либо ядерная катастрофа и мёртвая планета… Но если мёртвая планета, то зачем фантастика, зачем литература? Лучше я оболью все книги бензином и сожгу, а сам буду пить до алкогольного отравления…

— На чём основано это убеждение в необходимости коммунизма для человечества?

— Кроме чисто теоретических посылок, кроме того, что никакая другая философская и идейная установка не представляется мне способной сохранить мир в безопасности, я основываюсь и на собственном понимании жизни.

В нашем обществе, несмотря на многочисленные недостатки, я вижу то здоровое, святое, если хотите, что делает человека человеком. У нас считается неприличным не работать. А ведь коммунизм – это занятие для всех голов и всех рук. Ибо коммунизм не представляется мне розовым бытом в болоте самоуспокоенности. Его будут сотрясать проблемы, которые человек будет решать.

Коммунизм – это революция в педагогике. Нельзя учить и учиться так, как мы учимся сейчас, как учим наших детей. Методы, формы – всё устарело. И главное – педагоги. В педагогические вузы должны идти не те, кто не попал никуда, как это часто бывает сейчас. А лучшие специалисты, учёные, писатели. И конкурс должен быть – 50, 100 человек на место!

Коммунизм – это понимание ценности любого человека.

— Позволю себе задать банальный вопрос. А возможно ли при коммунизме убийство из ревности?

— Что такое убийство из ревности? Человек – о причинах мы сейчас не говорим – теряет контроль над собой, теряет понимание того, что другой тоже человек. Может ли воспитанный в гуманизме человек позволить себе подобное, как бы существенны ни были причины? Он скажет себе: как я могу убить Виталия, когда его любила и воспитывала мать, учителя, близкие ему люди? Он что-то сделал в жизни и ещё многое сделает. Как я могу убить надежду, любовь и радость стольких людей?

— Вы такой убеждённый сторонник коммунизма, что напрашивается вопрос: не обязаны ли советские фантасты придерживаться той доктрины, которую исповедует партия?

— Если вам говорят, что советские писатели пишут то, что им приказывают или заказывают, это чепуха. Мы с братом пишем о том, о чём хотим. За это неоднократно выругивались критикой. Но мы разделяем идеалы своего общества. Потому пишем с коммунистических позиций. Я люблю многих советских писателей, пишущих в реалистической манере. Люблю, ценю, глубоко уважаю Даниила Гранина, Фёдора Абрамова, Фазиля Искандера, Булата Окуджаву… да стоит ли перечислять всех? 

Но лично для меня точка зрения на мир домового, хотя домовых и не существует, интереснее, чем точка зрения жильца дома, а раз мне так интереснее, я так и пишу.