О романе Юрия Полякова «Любовь в эпоху перемен»
Представлять Юрия Полякова всесоюзному читателю, то есть читателю постсоветского пространства, необходимости нет – в список самых известных и популярных писательских имён его имя вошло сразу же, как в начале 1985 года журнал «Юность» опубликовал повесть Полякова «ЧП районного масштаба». Чуть позже в том же журнале была напечатана другая вызвавшая шум повесть молодого прозаика, до того уже получившего известность своей поэзией, – «Сто дней до приказа».
Я напоминаю эти известные всей читающей публике, а для не читающей, но по какой-то причине взявшей эту книгу в руки, – легко извлекаемые из Интернета факты с единственной целью — обратить ваше внимание на то, что как прозаик Юрий Поляков родился одновременно с перестройкой. Которую он, как всякий приличный советский интеллигент, жаждал и ждал (свидетельством чего как раз и являются его первые повести, написанные вообще-то до 1985 года), и в которой, как всякий честный и умный человек, очень быстро разочаровался.
Перестройка, как известно, стухла стремительно, а вот Юрий Поляков продолжает и продолжает писать свои романы, повести и пьесы, которые либо экранизируются, либо регулярно ставятся в театрах. И так до сих пор.
Перестройке и последовавшим за нею 90-м годам как раз и посвящён роман «Любовь в эпоху перемен», уже вышедший в России несколькими изданиями.
Если кратко, то в этом романе завязаны в один узел любовь (во всех её ипостасях), политика (эти самые перемены) и журналистика (во всём её блеске и нищете).
Любовь, надо признать, в основном плотская. Но, естественно, и с одним романтическим исключением-приключением.
Политика (перемены) – как движение общества от плохого к худшему.
Ну и журналистика – как верная служанка политики, то есть явление, в котором много внешнего блеска и ещё больше внутренней нищеты.
Словом, «Любовь в эпоху перемен» (или «ЛЭП», но только не надо путать эту ЛЭП со всякими там романтическими и оптимистическими советскими ЛЭП-500 периода 60-70-х годов) — это сатира. Злая сатира. Даже очень злая сатира.
К сожалению, и довольно объективная, даже правдивая.
Конечно, «ЛЭП» — это гротеск, сидящий на карикатуре и погоняемый мизантропией и мрачным юмором. В этом смысле никакой радости чтение этого романа вам не доставит.
Но, с другой стороны, «ЛЭП» — это описание (в событиях, лицах, словах и чувствах) того морока, который напал на всю нашу великую страну в 1985 году, и из которого мы до сих пор с таким трудом и с гигантскими политическими, общественными, культурными, эмоциональными, психологическими и психиатрическими потерями выползаем.
Читаешь – страница за страницу – эту самую «Любовь в эпоху перемен» и не знаешь, смеяться ли над тем, что в ней описано, плакать ли. Скорее всего, надо стыдиться… Стыдиться того, что великая страна впала в такой маразм. Того, как все мы внутри этого маразма барахтались и даже радовались многим его проявлениям.
Нет, перемены, конечно, были нужны. Да, многие из них были неизбежны и никаким иным способом проявить себя не могли. Бесспорно, некоторые из этих перемен смыли прежнюю грязь и пыль. Правда, и новой грязи немало намыли…
«Осмысление» того, что произошло с нами в 80-90-е годы, не является целью моей статьи. Тем более, я не ставлю своей задачей заклеймить эти годы, хотя, конечно, между определениями «святые 90-е» и «проклятые 90-е» я безоговорочно за «проклятые».
Я сам – участник всех событий того времени. Иногда даже – очень активный участник. В том числе и в первую очередь – участник всего, что происходило в журналистике того времени, а именно редакционная жизнь Москвы и является главным событийным полем «ЛЭП».
На журналистов тогда молились, считая, что никто, кроме них, не может и не осмелится сказать правду. А я как раз журналистом и был. Более того, был главным редактором газеты, возникшей (в 1990 году) как один из «плодов» перестройки (и сестры её гласности). То есть, строго говоря, «ЛЭП» — это и обо мне. К этому рискованному признанию я ещё вернусь.
Мне трудно спрогнозировать, как будет читаться этот роман теми, кто наблюдал за политикой и журналистикой того периода со стороны – из маленьких городков, из заводских цехов, из лабораторий академических и отраслевых научных институтов, с улиц и площадей, из с каждым месяцем всё больше и больше пустеющих магазинов. Я наблюдал за всем этим изнутри. И точно могу сказать: что-то Юрий Поляков утрировал, что-то преувеличил, почти всё – окарикатурил. Но в целом получилась правда. Не дословная, но историческая.
Героев «ЛЭП» можно разделить на четыре категории.
Первая – реальные люди, вошедшие, а частично и вляпавшиеся в историю, названные своими именами. Это Горбачёв, Ельцин, Александр Яковлев, Анатолий Собчак, Виктор Мироненко (первый секретарь ЦК ВЛКСМ), Березовский, Гусинский, Валентин Юмашев, писатель Лимонов, композитор Крутой, актриса Негода… Они показаны на тех социальных позициях, которые занимали, и описаны точно и остроумно. Например: «Всезнайка Собчак, бодрый, как распорядитель утренней гимнастики».
Вторая категория – легко узнаваемые для тех, кто помнит времена перестройки и 90-е, тоже реальные люди, но со слегка изменёнными фамилиями, именами и отчествами: «рыжий поп-расстрига Ягунин»; театральный режиссёр «гениальный Йонас Жмудинас», который «от души поквитался с Московией не только за ужасы советской оккупации, но и за все обиды Великого княжества Литовского»; «правозащитник Адам Королев», который «был когда-то знаменитым диссидентом, подписывал ябеды мировому сообществу, выходил на Красную площадь, сидел, стучал, снова митинговал, призывал раздавить гадину, раздавил, возликовал, но потом устал и затворился в элитном санатории»; «прима-балерина Софья Максимовна Батманская»; «режиссёр Хохолков»; «некогда один из лучших журналистов новой России Исидор Шабельский»; «лысый актер, женатый на дочке члена Политбюро, шепотом по секрету докладывавший интересующимся о полном маразме последних герантократов, которых Горбачев постепенно выдавливал из Кремля».
К этой категории относится и не названного ни по фамилии, ни даже по имени «молодой пузатый борзописец, успевший в журнале «Юность» уязвить комсомол, школу и армию», который во время полёта в США с делегацией «молодых советских лидеров» «размахивая руками, шумно рассказывал, что пишет теперь о том, как поссорились Михаил Сергеевич с Борисом Николаевичем, и даже название придумал: «Апофегей!». Надеюсь, читатель поймёт, кто это.
Третья категория – персонажи, в которых легко (по крайней мере, мною) узнаются одна-две-три реальные фигуры, собранные в один образ-функцию: «могучий кремлевский разводила Дронов» — он же (как мастер политических трюков и фокусов) Кио; олигарх и газетный магнат «Кошмарик (он же – Корчмарик – В.Т.), маленький, большеголовый, носатый», который «в юности натомился без благосклонности разборчивых сверстниц» («Едва заработав первые деньги, он бросился наверстывать упущенное с мстительным небрежением, покупая рослых красоток стаями и пользуясь ими, как одноразовой посудой»); генеральный директор газеты Заходырка (дама, приятная во всех отношениях, кроме её основной задачи – быть главным надсмотрщиком над главным редактором и центром внутриредакционного сыска); «модный режиссёр Грамов», «народная певица Евстигнея»… И это далеко не все.
В каждом из них более или менее явно проглядывают черты очень конкретных людей, но утверждать с определённостью, что только одного и именно этого, было бы неправильно. Например, о газетном магнате Лёне Кошмарике в «ЛЭП», в частности, написано так:
«Изгнание Шабельского Корчмарик обставил с театральным изуверством: в юности, до университета, он при горкоме комсомола пробавлялся режиссурой массовых мероприятий и жутко гордился факельным шествием сводного строительного отряда, которое поставил в 1980-м году к Олимпиаде. Лёня намастачил бы еще чего-нибудь духоподъемно-массового, но после закрытия Игр, когда «ласковый Миша возвратился в свой сказочный лес», не досчитались сотни комплектов новенькой формы со спортивной символикой. Скандал замяли: праздник все-таки! Но вороватого режиссера прогнали».
Тот, на кого просто обязаны подумать читатели, ознакомившись с этим пассажем, в реальной жизни не изгонял из газеты того, кто, на мой взгляд, являлся очевидным прототипом Шабельского. Это сделал совсем другой человек.
Но на то и роман, чтобы, как рекомендовал Лев Николаевич Толстой, всё смешивать в доме Облонских. Однако такое смешение не превратило «Анну Каренину» в фантастику или в триллер.
Четвёртая категория героев «ЛЭП» — это уже точно придуманные автором персонажи, образы которых, разумеется, тоже навеяны какими-то реальными людьми, знакомыми Юрию Полякову, но уловить в этих образах что-то конкретно-персональное может только сам автор.
Здесь, кстати, мне нужно ответить на вопрос, который, как сообщил мне сам автор «ЛЭП», очень часто задавали ему на различных встречах с читателями после выхода первого издания романа: не является ли главный конфликт романа – между медиамагнатом Корчмариком и главным редактором еженедельника «Мы и мир» — прямым отражением конфликта Бориса Березовского и меня как главного редактора «Независимой газеты»?
Нет, не является. Доказывать это я сейчас, разумеется, не буду. Но и отрицать того, что в жизни «Независимой газеты» моих времён ничего из описанного в «ЛЭП» не было, не стану. Однако ручаюсь за то, что еженедельник «Мы и мир» (более всего напоминающий, разумеется, еженедельник «Московские новости» разных времён, но не только его, а также и… Впрочем, остановлюсь здесь!), — это не моя ежедневная «Независимая»!
Кстати, сама «Независимая газета» в тексте романа поминается. Я бы сказал – очень тактично и аккуратно.
Ну а кто же тогда главный герой «Любви в эпоху перемен» – журналист и главный редактор Геннадий Павлович Скорятин?
Ясно, что образ Скорятина предельно обобщён, собран Поляковым по косточкам и деталям из черт, поступков, идей и эмоций нескольких главных редакторов 80-90-х годов, хорошо знакомых и мне (а с некоторыми мы были друзьями), и автору «ЛЭП». Но всё равно я не стал бы искать одного и однозначно определяемого прототипа Скорятина. Хотя, конечно, вот это явно от С., то – от Я., третье – от П., четвёртое – от… Думаю, и от самого Юрия Полякова что-то в Скорятине есть. Может быть, мятежная молодость и её заблуждения?.. Авторы ведь всегда любят себя немного больше, чем других.
Но кого бы ни любил Юрий Поляков, вынужден признать, что, как я уже сказал, описывает он политику и журналистику 80-90-х хоть и карикатурно, но честно. Грубо, но объективно. Жёстко и даже жестоко, но справедливо.
Вот лишь несколько цитат из романа – без всяких моих комментариев.
К 1988-му неприязнь к Советской власти расползлась, точно эпидемия осеннего гриппа. Люди заражались друг от друга в метро, в кино, на собрании, в гостях. Все, будто зачарованные, повторяли: «так жить нельзя». И чем лучше человек жил, тем невыносимее страдал.
***
Когда-то, давным-давно, больше всего на свете журналисты боялись попасть под страшное постановление ЦК КПСС «О работе с письмами трудящихся»: за не отправленный вовремя ответ ничтожному жалобщику можно было схлопотать выговор и даже вылететь с работы. Нынче хоть все письма, не читая, сваливай в мусор или сжигай, — никто даже не заметит, всем на все наплевать. Прежде начальство все-таки интересовалось: о чем там, внизу, попискивает прижатый тоталитаризмом народец? Пресса была чем-то вроде смотрового окошечка в камеру заключенного. Теперь никому ничего не надо, кроме денег, теперь, блин, демократия: не нравится власть – не выбирай. Она сама себя выберет. На то и урны. Поэтому начальству пресса почти разнадобилась — держат так, для приличия, чтобы народ читать не разучился и западные умники на переговорах не доставали: «Где у вас свобода слова, где?» В Караганде…
***
В результате редакция была разделена на два лагеря — инородцев и коренников, «отказников» и «лабазников». Русская партия состояла в основном из рабоче-крестьянских отпрысков, поднявшихся на могучей волне борьбы с неграмотностью. И только Мозгалевский, долго представлявшийся сыном сормовского рабочего, оказался дворянских кровей, в чем радостно сознался после того, как Горбачев встретился на Мальте с кем-то из Дома Романовых. Да еще Седых: в анкете писал «из крестьян», а выпив лишка, хвастал, что его дед на Оби владел баржами и колесным пароходом.
***
Забавно было наблюдать, как две редакционные фракции схлестывались на партийных собраниях, язвя и прищучивая друг друга выдержками из одного и того же постановления ЦК КПСС. Надо признать, изощренные «отказники», разя прицельными цитатами, обычно разделывали неповоротливых «лабазников» под орех, а те бежали жаловаться.
***
Скорятин называл их «наоборотниками». Еще недавно они послушно говорили и писали то же самое, что и остальные, даже правильнее других. Но едва подул теплый ветер перемен, все они, словно повинуясь вековому инстинкту, первыми разорвали уродливый советский хитин, выпростав из куколок вольные разноцветные крылышки. Своего упертого прошлого «наоборотники» нисколько не смущались, ехидно обсуждая, как хитроумно и безбедно пересидели зиму, дождавшись-таки весны.
***
Гену изумляло их умение не только возвеличить «светлого» человека, но и растоптать «темного». Восхваление или травля начинались как по команде, словно кто-то вскрыл мобилизационный пакет и дал сигнал к военной операции, где каждый знал свой окоп, свою огневую точку, свой маневр. И горе побежденному! Едва писатель Юрий Бондарев бухнул с трибуны: мол, перестройка похожа на самолет, который взлетел, а где сядет, не известно, сразу обнаружилось, что литератор-то он слабенький, зато дача у него в Пахре круче, чем у Льва Толстого в Ясной Поляне. А где же «Война и мир»?
***
К 1991-му сумасшедших вокруг стало столько, что, казалось, в Москве проходит Всемирный фестиваль буйно помешанных. Доктора хором каялись за карательную психиатрию и признавались в жутких врачебных ошибках.
***
В начале 1990-х Гена раскопал дикие цифры: каждый третий депутат нового демократического Моссовета состоял на психучете. Шабельский пробежал печальными глазами убойный фельетон «Палата № 13» (Моссовет заседал тогда на улице Горького, 13), посмотрел на смельчака с левантийской тоской и молвил:
— Да, революцию делают сумасшедшие. Но об этом ты напишешь лет через двадцать. Договорились? – и спрятал статью в сейф».
***
Гена повез Илью в Дом литераторов, там им принесли большой заварной чайник с водкой, две чашки и блюдо разносолов. Вокруг густо сидели писатели, народ по большей части неказистый и обиженный. За каждым столиком кого-нибудь шумно ругали: редакторов, власть, жен, знаменитых собратьев по перу, социализм, климат, коммунистов, дефицит, Запад, прорабов перестройки, грандов гласности, евреев, антисемитов, немытую Россию…
***
Скорятина изумляло, как «наоборотники» умеют взбить вокруг любезных им людей пену благоговения, когда самый пустячный поступок, случайное слово, даже нелепый жест наполнялись высоким смыслом и овеивались обожанием. Своих любимцев они величали только по имени-отчеству, да еще с той особенной интонацией, словно все остальные люди имели собачьи клички или «погоняла», в лучшем случае прозвища. А тут целая «Софья Максимовна»! Сказать о кумире что-то нелестное было невозможно, как выматериться при дамах, не восторгаться – неприлично: сразу попадешь в число «темных людей». Всех вокруг делили на темных и светлых.
***
Со временем Гена освоился в свете. Фуршетному мастерству он учился у правозащитников. Те неведомым образом угадывали, откуда должны вынести поднос с новыми закусками, первыми оказывались у жратвы, набирали в тарелки с верхом и умели в одной руке уместить сразу несколько бокалов вина или рюмок водки. Наевшись и напившись, они начинали ко всем приставать с разговорами о бесправии советских заключенных, повествуя об узниках с таким надрывом, словно во всех других странах за сидельцами ухаживали, как в цековском санатории.
***
Зато Гена приметил как-то на приеме другого своего преподавателя – профессора Шарыгина: истматик жадно грыз хвост лангуста. Его лекции были, помнится, унылы, как застолье диабетика… Шарыгин вскоре разразился в «Мымре» статьей, где всерьез доказывал, что три составные части марксизма — это каннибализм, капрофагия и ксенофобия. Слава настигла смельчака немедленно.
***
Из-за некоего генетического сбоя люди, презирающие свою страну, так же неистребимы, как алкоголики. Единственный способ — не допускать «наоборотников» к власти. Но как раз рулить страной они жаждут с той непреодолимой тягой, с какой тайный педофил мечтает дирижировать хором мальчиков.
***
Когда Исидора вышвырнули, никто даже не пикнул: никаких волн, мятежей и заявлений Союза журналистов. Зачем? С какой стати? Богатый человек купил себе игрушку – газету. Хочет — забавляется, хочет — на помойку выбрасывает или продает. Частная собственность, понимаешь ли? Не тренера же сборной погнали, а какого-то главного редактора. Чего шуметь?
***
Когда Злотников ехал на допрос, чтобы заключить сделку со следствием и сдать подельников, его нагнал на светофоре мотоциклист в черном непроглядном шлеме и прилепил к крыше бронированного «мерседеса» магнитную мину, достаточную для потопления линкора. Говорят, от бизнесмена остались только дымящиеся штиблеты из крокодиловой кожи. Любил бедняга хорошую обувь.
***
Чёрт возьми, но это всё правда! Всё, о чём пишет Юрий Поляков, — правда! Гротеск гротеском, но я узнаю и ситуации, и слова, и людей!
Стоит ли продолжать? Или достаточно? Поскольку и так всё ясно?
Да, всё ясно. Подробности и многие иные не менее острые наблюдения и обобщения смотрите в самом романе.
Ну а что же любовь? Ведь роман всё-таки называется «Любовь в эпоху перемен», а не «Перемены на фоне любви».
Есть, есть в романе Юрия Полякова любовь. Причём в разных её ипостасях. От жёстко физиологической до литературно-романтической.
Есть и остальная, за пределами Москвы перестроечной и реформаторской, патриархально-идиллическая Россия в виде городка Тихославля. А там живёт скромная и красивая удивительная библиотекарша Зоя Мятлева. То ли Татьяна Ларина, то ли тургеневских Лиза Калитина, то ли типичная героиня замечательных советских фильмов времён искренней веры наших людей вообще и кинорежиссёров в частности в светлое будущее.
Приехавший в Тихославль знаменитый столичный журналист Геннадий Скорятин, разумеется, в неё влюбляется и, что не менее естественно для любого романа, пусть не с первого, но со второго раза её соблазняет.
И всё бы было хорошо, но веяния перестройки и реформ 90-х дотянулись и до Тихославля. Сами понимаете, что ничего хорошего для Тихославля из этого не вышло.
А для влюблённых?
Об этом вы узнаете, дочитав роман Юрия Полякова до конца.
А пока гадайте (или фантазируйте), оказалась ли счастливой любовь в эпоху перемен. Относительно перемен ведь вам и так всё ясно. Вопрос о любви остаётся открытым…
Виталий Третьяков,
главный редактор «Независимой газеты» (1990-2001 гг.)
P. S. Это предисловие, которое я по просьбе Юрия Полякова, написал в 2020 году к изданию его романа в Белоруссии.
0 комментариев