Интервью

Виталий Третьяков: Выйди сейчас в толпу и скажи, что ты демократ или либерал — тебя поколотят

В странах Западной Европы многопартийная система действовала с XIX века. В ее политическом поле присутствовали реальные партии, имевшие четкую позицию и разные идеологические платформы.

Россия же подключилась к этой системе в конце 80-х годов XX века, и горбачевская «перестройка», на первый взгляд, явилась вроде бы благодатной почвой для обильных политических всходов. Каких только экзотических ростков не пробивалось тогда на нашем политическом поле — от «Демократической партии России» или «Партии свободного труда» до «Субтропической России».

Но во что превратилась эта буйная политическая поросль сейчас?

— Действительно, в 90-е годы у нас существовали десятки подобных партий, которые участвовали в выборах в Госдуму и даже выдвигали кандидатов в президенты, — отметил в беседе с «СП» политолог Виталий Третьяков.

— Это была попытка просто наполнить умирающий на своей родине — на Западе, в Западной Европе, — организм многопартийности, который мы с оптимизмом и радостью неофитов перенесли к себе, хоть каким-то живым действом.

В Европе к тому времени, после разгрома французской, итальянской и испанской компартий, вся демократия превратилась из серьезного противостояния правых и левых идей в политическую декорацию. Из-за того, что правящий класс Европы за 200 лет существования этой системы научился выбирать из нее только то, что входило в этот самый правящий класс или было ему удобно.

И все эти так называемые социал-демократы, которые одно время были мощной политической силой в Европе и даже кое-где находились у власти, превратились в нечто аморфное, пытаясь угодить и вашим, и нашим, чтобы остаться на политическом поле.

Это европейский правящий класс вполне удовлетворяло, потому что фактически эти социал-демократические партии, полулевые, полуправые, полуцентристские, стали частью самого правящего класса.

«СП»: Наверное, такое положение дел не могло не отразиться и на политическом поле России?

— В этом поле Анатолий Чубайс четко в свое время проговорил основную цель тех, кого мы называли и считали в 90-е демократами — нам просто нужно уничтожить коммунизм. Именно коммунизм со всеми его идеями считался тогда главной и особо опасной угрозой для нового правящего класса России.

Все эти уподобления коммунистов фашистам, рассуждения о красно-коричневой чуме, совершенно абсурдные по своей сути, родом как раз оттуда. И ради победы над этим политическим противником в ход шли любые средства.

В том числе и разнообразные, вплоть до Партии любителей пива, партии, которые рассматривались в контексте такого противостояния как некий «гарнир», который можно запугать или подкупить для получения нужного результата.

«СП»: В чем же заключалась стратегия противников коммунизма в достижении своей цели?

— Одним из главных условий было то, чтобы правящая партия не называлась не только «коммунистической», но и «социалистической».

Новости СМИ2

Потому что в силу исторических традиций эти два слова в умах российского электората были фактически совпадающими понятиями. Ярко выраженного политического названия у такой партии также не должно было быть.

Претендовавшая на власть в начале 90-х гайдаровская партия «Демократический выбор России» ведь поддержкой избирателей не пользовалась.

Поэтому следующим названием партии власти стало «Наш дом Россия». А её нынешняя преемница во власти называется «Единая Россия». И не поймешь сходу, что это за партия, на какой идейной платформе стоит.

Все остальные партии, будь то по самоназваниям либералы, демократы, социалисты, социал-демократы, представляли собой некие идейно эклектичные образования: ни то, ни сё, ни правые, ни левые, какой бы степени радикальности идеи они ни высказывали.

Вот был у нас «Союз правых сил» под руководством Бориса Немцова. Но откуда такое название у этой партии, если она по сути была либеральной, то есть как бы «левой» по своему уклону? А все очень просто — по своей непримиримости к коммунизму они были очень даже «правые».

Гайдаро-чубайсовская правящая партия, пока находилась если и не полностью у власти, то частично во власти, не гнушалась использовать в своих целях кадры любых партий либерального, демократического или социалистического толка.

Их даже допускали до тех или иных выборов, но только в качестве, так сказать, декораций. Не давали им доступа к серьезным информационным и административным ресурсам. Но стоит отметить, что среди россиян эти, образно выражаясь, полупартии популярностью не пользовались.

«СП» А почему, кстати?

— В России понятия «демократ» и «либерал» были полностью дискредитированы теми же Чубайсом и Гайдаром. Да и Немцов к этому руку приложил, хотя из этой троицы он был самый гибкий. В начале 90-х они захватили всю власть и собственность в стране, но никакими демократами самом деле не были. И либералами были только для себя.

Много говорят о том, что источником власти в России является народ, они взялись активно подавлять, не гнушаясь и весьма жесткими методами, не говоря уже об административных и финансовых ресурсах, любую оппозицию себе, кроме той, которая была необходима для создания декораций многопартийности в Госдуме. Они защищали только свои собственные интересы, а не интересы народа.

Конечно, им помогала и поддержка такого авторитарного правителя, как Борис Ельцин, который сам, конечно, после прихода к власти никаким демократом не был, но должен был для Запада так себя именовать.

А с 2000-х годов свой вклад в дискредитацию в России понятий «демократ» и «либерал» внесла и Европа, открыто нанизавшая на копье либерализма и демократии движение ЛГБТ* со всеми вытекающими отсюда последствиями.

«СП»: А нынешние наши демократы и социал-демократы не в состоянии эту дискредитацию как-то исправить?

— Во-первых, вынужден ещё раз заявить свою позицию: никакой демократии в современном мире нет, а есть лишь демократические декорации. Раз нет демократии, то не может быть демократов в точном смысле этого слова. Но в политической жизни это слово используется постоянно, что и создаёт соответствующее брожение в умах.

Итак, кто у нас сейчас может быть отнесён к демократам? Социал-демократическая по лозунгам «Справедливая Россия»? Да. Но её лозунги достаточно невнятны и особой популярностью у избирателей она не пользуется. «Новые люди»? Конечно, себя они считают демократами, но что же тогда их показатели на выборах столь низки?

Если правящую партию в расчет по понятным причинам не брать, то остается только ЛДПР, название которой давно, ещё при жизни Жириновского, устарело. Более того, благодаря действиям, а ещё больше словам ее основателя, ЛДПР из своего первоначального якобы либерализма превратилась в «державническую» партию. Мол, нам не столь важно, кто именно в наших рядах, лишь бы они отстаивали национальные интересы России.

Понятия «демократ», «демократический» настолько дискредитировали себя в России, что уже ничего не изменить. Выйди сейчас в толпу на улицу и скажи, что ты либерал, — тебя поколотят. Скажи толпе, что ты демократ, вероятнее всего, тоже поколотят. И только если ты скажешь толпе, что ты коммунист, толпа разделится надвое — половина будет тебя ругать, зато вторая половина начнет защищать.

«СП»: Получается, больше нет в России персон демократического толка, способных оставить заметный след в истории? Чубайс покинул Россию, Немцов убит, Гайдар умер.

— Во-первых, все они были не демократами, а прежде всего антикоммунистами. Во-вторых, остатки того лагеря кое-где сохранились.

Выходец из «Союза правых сил» Сергей Кириенко трудится в Администрации президента. Сергей Глазьев, начинавший свою карьеру в гайдаровском правительстве, но очень скоро разошедшийся с ним и по идейным, и по человеческим основаниям, тоже на государственной службе.

Читает где-то какие-то лекции выросшая в гайдаро-чубайсовском гнезде Ирина Хакамада. Бывший министр экономики в гайдаровском правительстве Андрей Нечаев продолжает свою борьбу, но в основном словами, хотя и является, если я не ошибаюсь, лидером какой-то химерной микропартии. Сергей Станкевич по-прежнему блистает на телевизионных ристалищах.

Многие по возрасту уже ни в каких активных идейных и политических битвах не участвуют, другие (Геннадий Бурбулис, Евгений Ясин) ушли из жизни. Третьи свалили на Запад: Андрей Козырев**, Алик (Альфред) Кох.

Но многие, те, кто помоложе, между прочим, давно уже заполнили высокие аппаратные структуры, особенно в экономическом блоке правительства, и вполне комфортно там себя чувствуют, пытаясь проводить «гайдаровско-чубайсовскую линию» внутри госуправления.

Есть ещё непонятно где проживающий Григорий Явлинский, всегда считавшийся явным демократом, а может, и социал-демократом, но он давно уже полностью истратил свой немалый в 90-е годы политический капитал.

А новых лиц и публичных фигур из этой части идеологического спектра я не вижу. С одной стороны, они не нужны нынешнему политическому режиму, даже в виде парламентской фракции. С другой, рискованно сегодня идти на выборы, используя флаги «демократии», а тем более — «либерализма».

А уж именовать себя наследниками идей и дел Гайдара и Чубайса вообще политическое самоубийство. Слишком ненавистны эти имена народу.

«СП»: За кого же тогда народу отдавать голоса, если многопартийность у нас, выходит, чисто декоративная?

— Народ всегда очень остро улавливает суть, невзирая на декорации. Вспомните классику отечественного киноискусства — фильм «Чапаев». «Василий Иванович, мужики сомневаются, ты за большевиков, али за коммунистов?»

Чапай, сам не понимая различия, увильнул: я, мол, за Интернационал. Но такая формула крестьянам ни о чем не говорила, она была далека от их жизни.

Времена изменились, однако народ России по-прежнему хочет определённости и ясности: ты за него, за народ, за общество, или за правящий класс?

И не надо тут никаких виляний, народ это сразу чувствует. Потому что за три десятилетия понял то, на что европейцам понадобилось куда больше времени — если лидеры партий ведут себя не так, как обещали накануне выборов, этим они дискредитируют не только себя, но и саму политическую идею, которую взяла на щит эта партия.

Другое дело, что институт партий, как я уже говорил, исторически отжил своё, а потому не нужно ждать от выборов, основанных на партийной принадлежности кандидатов, того, что они в принципе дать не могут.

---

* Решением Верховного суда от 30.11.2023 международное общественное движение ЛГБТ признано экстремистской организацией, его деятельность на территории России запрещена.

** Решением Минюста РФ от 11.04.2025 внесен в реестр физлиц, выполняющих функции иноагента

Андрей Захарченко

Интервью опубликовано на сайте «СП» (https://svpressa.ru/politic/article/502225/) 12 февраля 2026 г.

— То, что было в конце 80-х годов, в начале 90-х годов, нужно забыть, – считает политолог Виталий Третьяков.

— Это было совсем другое политическое время. Плюс все, включая и меня, естественно, были тогда охвачены своего рода эйфорией многопартийности – много разных политических взглядов, течений, идей, партий. С тех пор много воды утекло, а я ещё лет пятнадцать назад пришел к выводу, что в настоящее время классический институт партий умер.

«СП»: В каком смысле умер?

— Многопартийность в историческом и классическом понимании умерла. Причем во всем мире. Возьмем, к примеру, США с их «классической демократией». Мы видим на бумаге сотню партий, а реальной политике участвуют всего две. Но две партии – не многопартийность.

В Европе практически та же самая картина. Там, правда, немного посложнее система, условно говоря, по две с половиной партии. Кое-где три присутствуют в реальной политике, но их же практически нельзя отличить друг от друга. Многопартийность теперь выполняет функцию политических декораций – в первую очередь для проведения выборов.

Но заметим, что в Европе чистых победителей на парламентских выборах практически уже не бывает. Создаются межпартийные коалиции из тех, кто получил 30, 20, а то и вообще 5-10 процентов голосов. Причём коалиции, чаще всего игнорирующие результаты реальной оппозиции.

Короче говоря, в каждой стране правящий класс в рамках этих декораций оформляет через доминантную, то есть свою, партию, через связанные с ней структуры, свои идеи, а главное – власть. Потому что правящая партия – это мощный административный ресурс, куда входят и финансовый ресурс, и информационный, и другие ресурсы.

«СП»: А в России пять партий в парламенте. Выходит, все-таки многопартийность?

— Да, у нас пять партий. Потому что две вроде как неприлично. А десять или двадцать – это политический хаос. Мы проходили это в первых составах Госдумы, и стало ясно, что таким конгломератом партий слишком трудно управлять. Поэтому методом проб и ошибок спустя некоторое время пришли к существующей сейчас системе – партия власти плюс три-четыре других, составляющих не конкуренцию, а конкурентный фон. Из этих четырех, на мой взгляд, только КПРФ еще можно считать партией, сохранившей классические черты, хоть они и устаревшие. Остальные – «Справедливая Россия», ЛДПР, «Новые люди», на мой взгляд, уже квазипартии. Как и сама «Единая Россия», разумеется. Она как раз и есть доминантный «партийный» механизм в России.

«СП»: Можно ли, пользуясь прежними лекалами, как-то их разделить на политические крылья? Кто левый, кто правый, кто центрист?

— Конечно, нет.

КПРФ начинала свой путь как классическая левая партия, являясь наследницей КПСС, творения большевиков, выступая против «власти капитала». Между тем уже довольно давно КПРФ продвигает так называемые консервативные ценности, включая религиозные, и с этой точки зрения она должны бы тогда считаться правой.  Я бы лично назвал КПРФ партией центра, но отличается от «Единой России» очень немногим, в частности – архаичным набором лозунгов. По некоторым из этих лозунгов, она, скорее, даже правее «Единой России», а не левее. Хотя, как приверженцы того, что коммунисты называют социальной справедливостью, они левее. А по своему державничеству – КПРФ по отношению к «Единой России» есть правая партия.

В «Единой России» собраны и левые, и правые идеи, причём часто вполне хаотично. С этой точки зрения она центристская. Но исторически центристов в России частенько считали оппортунистами, видя в них, образно выражаясь, болото, которое боится радикально колыхнуться в любую сторону, но все её подозревают в том, что она просто боится потерять власть.

Однако и КПРФ не отрицает частную собственность на «средства производства», не отрицает рынок. Ленин бы точно назвал современную КПРФ партией мелкой буржуазии. По большому счету они с «Единой Россией» сейчас обе центристские с той лишь разницей, что ЕР является партией власти, а КПРФ стоит по отношению к ней в оппозиции, но лишь в федеральном парламенте и в региональных законодательных собраниях.

Идем дальше, «Справедливая Россия», которая создавалась не стихийно, а по определенному политическому решению, история эта всем хорошо известна. Уже по названию понятно, что это партия «социальной справедливости», то есть левее «Единой России». Но только в этом и более ни в чём. Партия «Новые люди» создавалась потому, что нужно было легализовать либеральные настроения молодежи в виде парламентской фракции. Они, конечно, ближе к тому, что называлось либерализмом, пока это слово не стало в России – и по справедливости – ругательным. Но это (и отсутствие власти) – их единственное отличие от «Единой России». Получается, они тоже центристы, хотя и с собственными небольшими уклонами – в частности, в сторону традиционного либерализма, переродившегося на Западе в либерал-тоталитаризм.  

Что касается ЛДПР, то Жириновский в последние годы жизни пытался уйти от расшифровки этой аббревиатуры. Хотя бы потому, что изначально заложенное в названии партии – «либерально-демократическая» –  прямо противоречит консерватизму и державничеству Жириновского, прослеживаемого во всех его книгах, выступлениях и тезисах. Таким образом в классической схеме эта партия относилась бы к правым.  

Так что, по сути дела, дискутировать на тему «правизны» и «левизны» наших партий, конечно, можно, но я полагаю, чем скорее наши политологи-эксперты и журналисты забудут о таком делении партий, тем лучше. Классическое деление ушло в прошлое.

«СП»: Каковы тогда политические перспективы политических партий в России в этом разрезе?

— Предсказать ход политического процесса крайне тяжело, потому что есть желаемое, а есть реальность. Я лично выдвигал предложение о проведении выборов в Государственную Думу по другим принципам, не привязываясь к партийной системе. Но понятно, что в обозримой перспективе предложение вряд ли будет реализовано.  Оно слишком революционно, означает радикальную политическую реформу, в частности, открытый отказ от устаревшего, но всем привычного джентльменского политического набора: демократия, многопартийность, парламентские партии и проч.  Так что нынешняя система еще поживет. Тем более, что доминантную партию она больше чем устраивает. Видимо, до тех пор, пока Администрации президента или самому президенту это не надоест, а точнее – не начнёт слишком сильно мешать.

«СП»: А вдруг надоест, да еще настолько резко, что какой-то новый игрок появится на нашем политическом поле?

— Я такого нового игрока не вижу объективно. Думаю, и вы его не назовёте.

Вероятнее всего, в новом составе Государственной Думы останутся все те же пять партий. Если бы АП решила по каким-то причинам ввести нового политического игрока, это уже было бы сделано, но никаких признаков этого мы не видим. Следовательно, по итогам крайне важных сентябрьских выборах этого года (а они действительно важны – важнее, чем предыдущие) в Госдуме будут присутствовать все те же пять привычных игроков.

А в чём важность и новизна грядущих выборов? На первый план для нашего общества вышли очень важные вопросы. Один, причём очень острый – впервые. Второй тоже обострился. Но начну с самого вроде бы очевидного – с СВО. С одной стороны, СВО, что бесспорно, сплотила страну, сняла многие чисто политические противоречия между партиями. А вот по поводу того, как видится окончание СВО, что будет считаться победой, каким будет существования Украины как анти-России, несмотря на легализацию четырех новых субъектов в составе РФ, тут расхождения очень большие.

 Два других важных вопроса – демография и проблемы мигрантов. Если о первом худо-бедно (обострился именно он) в наших СМИ федерального уровня говорят, то второй практически табуирован. Между тем это острейшие проблемы.

Что касается демографии, то программы партий, полагаю, по этом вопросу не будут кардинально отличаться друг от друга. Всем уже ясно, что нужно рождаемость поднимать, что только материальными вливаниями радикального изменения демографической ситуации в лучшую сторону добиться невозможно. Так что отличия будут, пожалуй, только в предложении конкретных мер и их радикальности.

А вот по миграционной проблеме (как внешней, так, кстати, и внутренней), которая является сейчас самой острой, всё обостряющейся и более всего тревожащей общество, то есть избирателей, я предполагаю, какая именно партия конкретнее, конструктивнее, откровеннее и ярче оппонентов выступит, та и получит больше, чем раньше, голосов избирателей.

«СП»: Кто бы это мог быть?

— На мой взгляд, едва ли с планом такой радикально новой миграционной политики выступит «Единая Россия». Мы видим сейчас ее политику – там микширование проблемы и ничего более внятного. А вот КПРФ и «Справедливая Россия» весьма активны в этом вопросе. И, между прочим, по этому вопросу они, по традиционной терминологии, отнюдь не левые. ЛДПР тоже может тут проявиться, если решится. Но основная проблема партии сейчас по-прежнему состоит в том, что Леонид Слуцкий, несмотря на все старания, пока не может стать персоной, равнозначной по харизме с покойным Владимиром Вольфовичем. Рискнёт ли он пойти на обострение, что, вообще-то, было свойственно этой партии при Жириновском, или изберёт тактику, не рискуя, «остаться при своих», не знаю.

«Новые люди» вряд ли будут более внятными по идеям и предложениям, чем раньше. Их главная задача – не утерять имеющиеся весьма слабые позиции.

Если исходить из того, что выборы пройдут абсолютно четно, без всякого вмешательства и использования незаконных приёмов, думаю, что ЕР, конечно, будет на первом месте, но получит меньше голосов, чем раньше. А вот у КПРФ, «Справедливой России» и, возможно, ЛДПР электорат заметно подрастет. Во всяком случае – шансы на это велики.

Журнал «Журналист» обнародовал текст моего интервью, а если быть точнее – моих устных ответов на вопросы студента факультета журналистики УрГУ имени Б.Н. Ельцина. Этот студент подошёл ко мне, после моего выступления на научной конференции в УрГУ (конец зимы 2025 г.) с просьбой ответить на его вопросы о влиянии нейросетей на современную журналистику. Сказал, что ему это нужно то ли для курсовой, то ли для дипломной работы. Я ответил. И разрешил использовать мои ответы, если он их не исказит, без моей визы.

Но шустрый студент решил послать моё «интервью» в журнал «Журналист». И «Журналист» эти ответы обнародовал. Посетители моего сайта должны учесть, что мои ответы – это почти не отредактированная устная речь. Отсюда много фраз, которые, конечно же, нужно было бы изложить в письменном виде с редакторской или авторской литературной правкой. Чего в данном случае не произошло.

Но претензий к Ивану Зуеву я не имею. Суть моих ответов передана правильно, а тема – важная и злободневная для профессии. Поэтому я и размещаю текст данного «интервью» на своём сайте.

---

Наша профессия сегодня находится в подвешенном состоянии: нейросети уже здесь, но их место рядом с журналистами еще не определено. ЖУРНАЛИСТ обсудил эту проблему с деканом Высшей школы телевидения МГУ им. М. В. Ломоносова Виталием Третьяковым.

Виталий Третьяков: Начнем с того, что я буду говорить о нейросетях так, как я их понимаю. Если мой взгляд ошибочен или у вас другое мнение — сразу поправляйте. Насколько я понимаю, то, что сейчас называется нейросетью и используется для создания текстов (журналистских или любых других) — это некий алгоритм. Он выбирает из огромного массива информации то, что задано тем, кто составил запрос.

Например: «написать статью о переговорах российской и американской делегаций в Эр-Рияде» (это было недавно). Эта так называемая нейросеть, для которой все доступно в интернете и не только, собирает кучу информации, по заданному алгоритму выбирает нужные слова и фразы, компилирует их и выдает текст. Правильно?

Иван Зуев : Да, я так все и представляю. Тем не менее, французский философ Гаспар Кениг приводит два подхода к нейросетям. Первый — нейросеть как «механический турок»: она не умеет думать, только строит логические связи. Второй — нейросеть как будущая замена человеку.

– Я говорю о том, что есть на данный момент, а не о теоретических предположениях. Нейросеть — это не мозг человека, не другой человек в человеческом обличии. Это даже не модель нейронных связей. Нейроны — у нас в голове. А здесь «нейроны» — это название, перенесенное из биологии.

Конечно, пока это «механический турок», будем исходить из этого. Что будет через 5–25 лет — не разбираем. То есть это чисто механическая система, очень быстрая. Вы и сами могли бы скомпилировать то же самое, собрав данные. Другое дело, что у вас нет такой скорости, и вы не можете обработать такой объем информации.

Но вы сами могли бы это сделать, не будучи, например, специалистом по российско-американским отношениям. То есть мы сошлись во мнении.

Теперь нужно определить, что есть правда.

– Насколько я понимаю, правда — это набор фактов, необходимых для относительно объективного освещения действительности.

– Да, тут мы тоже сходимся. Правда — это описание на основе реальных фактов, которые достоверны: «это было так». То, что произошло, без искажений — ни специальных, ни случайных.

Журналист, как правило, работает с конфликтными ситуациями. Переговоры — это тоже конфликт, с достижением компромисса или без. На работу влияют и политические соображения, и личные симпатии. Пример: «Мне нравятся американцы, значит, все, что они делают, — правильно». В конце концов, фактов можно подобрать много, подтверждающих любую позицию. Стоит зачерпнуть шире — появятся новые факты, их тоже можно сложить.

Итак, в зависимости от запроса, нейросеть может «объективно» написать правду — то, что мы условно так называем. Условную правду, потому что всегда можно найти еще факты, и оценка события может измениться. Человек может быстро обработать 10 фактов при написании материала, но не 100 и тем более не тысячу. Допустим, искажение может быть на этом этапе: нейросеть обрабатывает так много информации, что выдает другой результат. Человек тоже стремится быть объективным, но не может обработать столько. Это первое искажение, отход от правды.

Следующий вариант. Человек никогда не может отрешиться от своих симпатий, антипатий — политических, а личностных еще больше. Я об этом пишу. Почему-то многие считают, что есть журналисты абсолютно объективные, которые полностью задвигают свои политические симпатии. Конечно же, это не так. Приведу пример. Политические предпочтения у журналиста есть. Когда он голосует, он бросает бюллетень не объективно за всех пятерых кандидатов, а за кого-то одного. Его и ситуация заставляет. Как это проявляется? Это может быть умолчание. Кандидат, который мне нравится: я пишу про него материал, перечисляю правду, но только его положительные качества. Или только отрицательные. Я не лгу, фактически. Я просто говорю сугубо об отрицательном. Солгал? Нет. Но суммарно это и есть правда?

Соответственно, на данный момент развития нейросети я могу предположить, что искажение в тексте, написанном человеком, который старался быть максимально правдивым, все же присутствует. Человек, как мы установили, не может быть однозначно объективным. У него есть все человеческие качества, и журналист тем более не может отрешиться от своих симпатий. А уж если этот кандидат ему на ногу наступил…

Он может написать текст, который теоретически совпадет с «правдой» от нейросети. Но это будет случайное совпадение. Потому что журналист основывается на взвешивании значимости фактов. «Да, он ругается матом, но человек-то добрый. Ну кто не ругается? Не так часто…» — грубый пример. Нейросеть обрабатывает гораздо больший объем, и баланс позитивного и негативного при тысяче фактов может быть иным, чем при десяти. То есть субъективная корректировка правды журналистом теоретически может совпасть с «объективной» картиной нейросети. Но это чисто случайное и крайне маловероятное совпадение.

Чем больше обрабатываемой информации, тем объективнее картина. Это известно. Но вам известен алгоритм обработки? Вы даже имени автора не знаете. А вдруг он нам что-нибудь подкрутил? Теоретически это может быть.

У человека тоже есть воля, желание, он может пошутить. Пусть все считают, что нейросеть выдает абсолютную правду, а в реальности это будет ложь. Просто мне так хочется посмеяться над этим глупым человечеством.

Мы не знаем, не можем проконтролировать сам алгоритм. Нам покажут какую-нибудь математическую формулу, мы скажем, что здесь ошибка, но мы не можем оценить масштаб этих формул в нейросети. Чужая воля все равно присутствует.

Опять же, что есть правда в оценке ДТП? Два автомобиля столкнулись. Бывают ситуации, когда формально виноват один по правилам, а в реальности — другой. Простейшая ситуация, но она показывает, что определить правду тяжело. Поэтому то, что одним кажется правдой, другим представляется неправдой.

Это человеческий взгляд. В русском языке истина, которая не познаваема, отделяется от правды. А правда, которую видит ИИ на основе анализа гигантского количества факторов, может не совпадать с правдой, которую видит реальный человек-журналист.

Вот я точно знаю, к примеру, что этот человек — мерзавец. Я лично с ним знаком, знаю его поступки. А в сети может быть только хорошее. Что скажет нейросеть? Она этого не знает и не учитывает. Вот вам возможность несовпадения.

Кто это будет определять? Проблема в том, что когда журналист напишет неправду — это плохой журналист, он не все разобрал, у него симпатии. А когда нейросеть, тебе скажут: «Ну как, это же максимально объективно, объективнее не бывает». И ты, публика, вынужден будешь в это верить. Вот такие коллизии.

– А в данном случае можем ли мы наделить нейросеть моральной нормой? То есть прописать в коде идеологему правдивости. Тогда это будет ближе к правде в нашем понимании?

– Мой конкретный ответ — нельзя. Потому что нельзя определить, что такое правда. Во-вторых, все знают моральные нормы, но большинство людей их нарушает по каким-то причинам. Иногда эти причины существенные, и нужно против норм идти.

Обманывать нехорошо. Плохо? Плохо. А если вы убегаете от человека с ножом и прячетесь, чтобы сохранить жизнь, — это хорошо или плохо?

Мы оцениваем мир не как объективные наблюдатели. Мы люди, мы для себя — центр вселенной. Поэтому я не знаю людей, которые бы всегда соблюдали моральные правила, которые сами же пишут. Такой человек один был — Иисус Христос, а все остальные не такие.

Если два факта противоречат одному, то мы берем два факта как правду. Это очень примитивный выход из сложных ситуаций, которые не охватываются черно-белой системой.

Приведите ко мне человека, который способен сочинить такой моральный кодекс. Я хочу на него посмотреть. Пока у меня сомнения, что кто-то мне такого приведет. Но это не значит, что не нужно закладывать очевидные ограничения. Законы робототехники Азимова: «Робот никогда не навредит человеку». Это уместно. Но их легко применить к одному человеку. А если два? Не должен навредить этому, но при этом должен навредить другому. Что сделает робот? Вот уже элементарная задачка на тему морали.

– Вы говорили, что нейросеть ставит журналистику в позицию одних только редакторов. Что делать журналисту в данной ситуации?

– Пока ничего. Журналисты еще работают, но мы в переходном периоде. Когда это все разовьется, когда главные редакторы и владельцы будут все больше использовать нейросети, читатели будут читать эту газету наравне с той, где работают люди. Но людям нужно платить зарплату, а это убытки.

Условно, половину редакции уже можно уволить, зарплату платить не нужно. Рано или поздно владелец скажет: «Увольняем всех, я так хочу». Потому что мы в рыночной экономике живем.

В конечном итоге, что такое газета? Это редакционная программа, которую выполняют люди — журналисты, редакторы. Они создают тексты, фотографии, иллюстрации. Если это может делать нейросеть, то зачем эти люди? Все равно нужно укладываться в программу. Допустим, «не ругать коммунистов». Или наоборот. Это же просто — задать такие параметры.

Сейчас люди не рвутся читать кого-то из-за стиля, чтобы насладиться, как пишет данный журналист. Если это и было, то в XIX — начале XX века. Основной поток материалов в журналистике — это не отдельные авторские материалы. Стиль не нужен. Зачем тогда журналисты?

А главный редактор нужен. Это тот, кто создает алгоритм, задает задание, определяет рамки и контролирует соблюдение редакционной политики. Остаются без журналистов: главный редактор, девочка-секретарша и водитель. Все.

– Но с другой стороны, я проводил эксперимент. Нейросеть может написать «молнию» в стиле ТАСС. Я закинул ей свой эмоциональный репортаж, она переписала его в сухую новость, красиво, по стандарту. Но когда я сказал: «Сделай из этого фельетон», — она не смогла разобраться.

– Еще не заложили. Но они же работают над этим.

– Я о том, что если давать нейросети не цельный текст, а набор фактов, она сделает молнию, но не сможет сделать репортаж или социальный материал.

– Если на данный момент не сможет, то через некоторое время сможет. Они над этим работают.

– Опять вопрос моральных проблем. Социальный репортаж поднимает именно моральные вопросы, его задача — адаптация, а не просто информирование. Как нейросеть это сделает?

– Если в дом не подается горячая вода, жильцы страдают, при этом они платят за воду, — ситуация очевидна: виновато начальство. Какое? Управляющая компания или городское начальство — неважно. Вся коллизия миллион раз описывалась. На основе этого нейросеть создаст аналогичный текст. Посмотрите, эти репортажи все одинаковые: опросил жильцов, начальник бегает, чиновник скрывается, почему не хотят разговаривать…

Жизнь стереотипна, эти ситуации все стереотипны. Если случится что-то новое, неожиданное, то все варианты будут описаны, и на этом основании нейросеть научится.

Она будет брать подходящий шаблон. Воду отключили в небоскребе в 500 этажей? Все то же самое, только 500 этажей. Она задаст уточняющий вопрос о специфике, ей дадут дополнительную информацию, и она доделает. Или сделают корректирующий запрос: «Игнорируй, что 500 этажей. Не ругай начальника, потому что он спонсор нашей газеты». Они движутся к тому, чтобы полностью заменить журналистов.

В РУССКОМ ЯЗЫКЕ ИСТИНА, КОТОРАЯ НЕ ПОЗНАВАЕМА, ОТДЕЛЯЕТСЯ ОТ ПРАВДЫ. А ПРАВДА, КОТОРУЮ ВИДИТ ИИ НА ОСНОВЕ АНАЛИЗА ГИГАНТСКОГО КОЛИЧЕСТВА ФАКТОРОВ, МОЖЕТ НЕ СОВПАДАТЬ С ПРАВДОЙ, КОТОРУЮ ВИДИТ РЕАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК-ЖУРНАЛИСТ

– Как вы считаете, это закономерный этап прогресса? Мы просто придем к этому и возьмем нейросети на вооружение?

– То, что я вижу сейчас: нейросети наступают, и никто не может или даже не хочет внести ограничения. То, что они убивают журналистику, — это совершенно точно.

– А что такое журналистика?

– Это социальный институт, который обеспечивает функционирование массового сознания в том или ином обществе.

–Но функционирование массового сознания остается. Социальный институт просто уходит.

– Он подменяется, убивается. Были пейджеры, которых сейчас нет, а появились смартфоны. Одно убило другое. Так и тут. Нейросети убивают журналистику. А сам институт управления обществом, информирования общества остается. Только из него изымается журналистика в виде конкретных людей-журналистов.

– А чем она может стать? Частью литературы?

– Все русские писатели были журналистами. Не знаю, чем она станет… Разбегутся все. Такой профессии не будет. Кто-то будет пиццу развозить, кто-то писать…

---

Справка: Виталий Третьяков, российский журналист и политолог. Декан Высшей школы (факультета) телевидения МГУ им. М. В. Ломоносова (с 2008 года по настоящее время), генеральный директор-главный редактор «Независимой издательской группы „НИГ“» (с 2001 по 2013 год), автор и ведущий телепрограммы «Что делать? Философские беседы» на телеканале «Культура» (с 2001 по 2020 год), главный редактор журнала «Политический класс» (с 2005 по 2009 год).

Заслуженный журналист Беларуси, член Президиума Совета по внешней и оборонной политике, член Попечительского совета Института стран СНГ.

[После публикации моей статьи «Не бойся, Европа! Россия тебя не съест!» в итальянском журнале «Лимес», один из читателей этого журнала, как мне сообщила редакция, «итальянский экономист» господин G. La Torre прислал мне письмо с просьбой ответить на его вопросы.

Ознакомившись с этими вопросами и немало удивившись почти всем им, я всё-таки решил удовлетворить интерес господина La Torre. Ниже приведены мои ответы, уже пересланные их автору.]

Дорогой Виталий Третьяков,

Каждый имеет право на собственное мнение по поводу текущей или будущей ситуации, но есть объективные исторические факты, которые нельзя игнорировать. Поэтому позвольте мне задать Вам эти вопросы.

Большое спасибо,

Г. Ля Торре

Ответ: Уважаемый господин G. La Torre!

Общий тон Ваших вопросов, явно недружелюбный по отношению к моей Родине СССР/России, в принципе позволял мне не отвечать на эти вопросы. Но я всё-таки отвечу на них, опираясь на «объективные исторические факты», к которым апеллируете Вы.

Итак, перехожу к ответам:

1. Вы говорите, что СССР освободил Европу от нацизма. Почему Вы не упоминаете пакт Риббентропа-Молотова, по которому СССР и нацистская Германия были союзниками?

Ответ: Союзником Третьего рейха во Второй мировой войне был не СССР, а Италия. Мне даже неудобно Вам об этом напоминать. А СССР разгромил гитлеровскую Германию и взял её столицу Берлин.

Теперь о «пакте Молотова-Риббентропа». Только «исторические факты».

До подписания этого «пакта» (в августе 1939 года) договоры с гитлеровской Германией заключили:

1933: Великобритания, Франция, Италия – «пакт четырех»
1934 : Польша — пакт Гитлера-Пилсудского
1935: Великобритания — морское соглашение
1936: Япония — антикоминтерновский пакт
1938, сентябрь: Великобритания — декларация о ненападении

1938, сентябрь: Великобритания, Франция, Италия, Германия – Мюнхенское соглашение о разделе Чехословакии
1938, декабрь: Франция — декларация о ненападении
1939, март: Румыния — экономическое соглашение
1939, март: Литва — договор о ненападении
1939, май: Италия — пакт о союзе и дружбе
1939, май: Дания — договор о ненападении
1939, июнь: Эстония — договор о ненападении
1939, июнь: Латвия — договор о ненападении

Таким образом, СССР, логично предполагая, что такая дипломатическая активность Германии свидетельствует о её подготовке к нападению именно на Советский Союз (что через два года и произошло), последним из европейских стран заключил договор с Берлином, чем на два года оттянул срок этого нападения.

Возможно, Вам хотелось бы, чтобы Гитлер напал на Советский Союз уже в 1939 году, но Сталин думал иначе. И был прав.

2. Почему СССР вступил в войну только после того, как на него напала Германия?

Ответ: Довольно странный вопрос. Как известно, в 1938 году СССР официально выразил готовность защитить Чехословакию, сосредоточив войска у своих западных границ, но Польша и Румыния отказались пропустить эти войска через свои территории.

Всё это, как и то, на что я ссылался выше, есть те самые «исторические факты», к которым Вы апеллируете, но которые на Западе (и, кстати, в Польше и современной Чехии тоже) замалчивают.

3. Не думаете ли Вы, что без этого пакта и при немедленном союзе с Англией и Францией Германия была бы побеждена раньше, и СССР избежал бы гибели 20 миллионов?

Ответ: Ещё один странный вопрос. Как известно («объективный исторический факт»), трёхсторонние Московские переговоры (апрель – август 1939 года) о заключении договора о взаимопомощи между СССР, Великобританией и Францией сорвали правительства Франции и Великобритании. Только после этого был подписан «пакт Молотова-Риббентропа».

Между прочим, не думаете ли Вы, что если бы союзница Третьего рейха Италия не послала вместе с Гитлером свои войска для войны с Советским Союзом, то Советский Союз потерял бы в той войне меньше человеческих жизней, чем это случилось? Кстати, и Италия, видимо, тоже.

4. Не думаете ли Вы, что СССР смог оказать сопротивление Германии благодаря американской помощи (14 тыс. самолетов, 13 тыс. танков, артиллерия снаряды, 400 тыс. джипов и грузовиков, продукты питания, одежда, всего на 13,5 млрд. по тем ценам)?

Ответ: Ни СССР, ни современная Россия никогда не отрицали вклад США и Великобритании в победу над нацистской Германией, в частности, в виде помощи Советскому Союзу военной техникой, горючим и продовольствием. Более того, все наши руководители от Сталина до Путина публично высказывали благодарность за эту помощь.

Но отстояли свою страну и разгромили гитлеровскую армию в Европе именно советский народ и его Красная (Советская) армия, что в 1945 году публично признавали руководители как США, так и Великобритании.

5. Почему, по-Вашему, сегодняшние неонацистские партии являются прорусскими?

Ответ: Какими являются сегодняшние неонацистские партии в Европе, судить лучше Вам, европейцам. В России таких партий нет.

Впрочем, раз Вы поинтересовались моим мнением на сей счёт, то отвечу: я этого не замечал. Неонацистский по всем внешним и сущностным признакам, а также по историческим корням киевский режим Зеленского, является не прорусским, а антирусским. И поддерживают его правительства и находящиеся у власти партии практически всех европейских стран.

А какие ещё (помимо киевской) неонацистские партии Вы имеете в виду, я понятия не имею. Разбирайтесь с Вашими неонацистами сами.

6. Не приближает ли Вас к неонацистским партиям тот факт, что Вы часто подчеркиваете, будто главной проблемой Западной Европы является иммиграция?

Ответ: Самый оскорбительный, причём не только для меня, но и для европейцев, из Ваших и так-то не очень корректных вопросов. Но отвечу и на него. Относительно того, является ли иммиграция главной или не главной проблемой нынешней Западной (и Восточной тоже) Европы, спросите у премьер-министра Венгрии Орбана, у премьер-министра Словакии Фицо, у руководителей Польши, у лидеров официальной (парламентской) оппозиции Великобритании, Голландии, Франции, Греции, Италии, кстати, тоже. Если все эти люди, по Вашему мнению, неонацисты, то посадите их за решётку. Чего Вы ждёте?

7. Вы говорите о «Возрождении России». Что конкретно Вы имеете в виду? Возрождение началось просто со вторжения в Украину? Каков вклад России сегодня в гражданское развитие человечества?

Ответ: О «возрождении России» я подробно написал в своей статье, которая и вызвала Ваши вопросы. Зачем повторяться?

Что Вы подразумеваете под «гражданским развитием человечества», я не знаю. Но сегодня Россия является чуть ли не единственной (за малыми исключениями) страной, которая сохраняет, оберегает и защищает, в том числе и против неонацизма (украинского и иных видов), классические европейские ценности, от которых «Европа» отказалась. Кстати, защищает от «новых европейских ценностей» и насаждающей эти «ценности» брюссельской бюрократии и Италию, которую лично мне из всех европейских стран более всего жалко.

А возрождение России (после распада Большой России – СССР) началось не «со вторжения в Украину», а с уходом Ельцина с поста президента России и вступлением на этот пост Владимира Путина.

Спасибо!

Желаю Вам всего наилучшего!

А Италии – сохранить себя, ту Италию, которую мы, русские, всегда любили и ценили! И которую брюссельские бюрократы и другие неоглобалисты хотят превратить в нечто не итальянское, чего, я надеюсь, итальянцы всё-таки не допустят.

С уважением,

Виталий Третьяков

23 сентября 2025 г.

             28 августа 2025 года исполнилось 100 лет со дня рождения Аркадия Стругацкого.

Братья Стругацкие редко давали интервью. Мне повезло. В апреле 1980 года я побеседовал с Аркадием Натановичем Стругацким у него дома. А 1 мая, ещё раз навестив его, завизировал подготовленный к публикации в зарубежных изданиях Агентства печати «Новости», где тогда работал, текст этого интервью. Причём писатель внёс в свои ответы некоторые коррективы, в частности, вписал в трёх местах многочисленные имена писателей, о которых не упоминал при первом нашем разговоре.

Интервью было опубликовано во всех зарубежных изданиях АПН, а также, немного спустя, и в русском издании газеты «Московские новости».

У меня сохранился текст этого интервью с правкой Аркадия Натановича и им завизированный (две страницы этой машинописи я воспроизвожу здесь). 

Я знаю, что почитателей и даже буквально фанатов творчества Стругацких много и сегодня. Думаю, им будет интересно прочитать полный текст этого интервью. Дело в том, что в полном виде оно нигде не вышло. В разных изданиях АПН его по-разному сокращали. То же произошло и с публикацией в «Московских новостях». В частности, практически всюду были сокращены первые две страницы текста, на которых я описываю квартиру писателя. А ведь в этой квартире мало кто, помимо близких и друзей писателя, бывал.

Стругацкие не любили фотографироваться. Вот и Аркадий Натанович не позволил сделать фотосъёмку у него дома. Посему моё описание, которое сам писатель читал и не изъял из текста, а лишь чуть-чуть подкорректировал, возможно, вообще единственное.

Я оставляю тот заголовок интервью, который тоже был утверждён самим Аркадием Стругацким.

28 августа 2025 г. 

***

Аркадий Стругацкий (р. 1925) и Борис Стругацкий (р. 1933), написавшие вместе 20 книг – два самых известных, популярных и переводимых на иностранные языки (на начало этого года их книги переводились 91 раз в 18 странах) писателя-фантаста в СССР. Интерес к их творчеству за рубежом постоянно растёт – все последние вещи переводятся практически сразу после их выхода на русском языке.

Получив задание редакции взять интервью у Аркадия Стругацкого (Борис Стругацкий живёт в Ленинграде), я позвонил писателю и сразу же получил согласие на встречу.

Небольшая квартира писателя внешне никак не соответствует расхожему представлению об обители процветающего писателя, чьи книги выходят тиражами в сотни тысяч экземпляров (кстати, их всё равно чрезвычайно трудно достать). Комната Стругацкого – она же кабинет, она же спальня – лишена рисунков, портретов, фотографий, длинных рядов книг. Большой, но не занимающий целой стены, шкаф (книги наиболее любимых русских классиков), совершенно аскетического вида кровать, письменный стол, уставленный громоздкими словарями (Аркадий Стругацкий переводит с японского), телефон, стул. Рядом – кресло для гостей. Всё.

Телефон, пожалуй, самая современная вещь в этой комнате, где рождаются одни из самых изощрённых фантастических книг, выходящих в СССР. Правда, на кухне есть чёрно-белый телевизор. Аркадий Стругацкий утверждает, что с удовольствием смотрит передачи, когда устаёт и когда нечего читать. Любимые передачи, как сказал мне писатель, «Клуб путешественников» (Сенкевич), Очевидное—невероятное» (Капица), «В мире животных» (Песков, Дроздов), «Сельский час», рассказывающий о жизни советских колхозов. 

Аркадий Стругацкий, в отличие от брата, не водит автомобиль. Считает, что он и машина – понятия несовместимые. Обучался вождению он в бытность свою на Камчатке. Сидя рядом с инструктором, включил с места первую скорость, пробил деревянный забор, погубив корову. С тех пор за руль не садится.

Жизнь ведёт не затворническую, часто выступает перед читателями. Выступлениями критиков по поводу своих с братом произведений давно уже не интересуется. Повести и романы Стругацких выходят довольно регулярно. Кроме того, раз в 3-4 года Аркадий Стругацкий выпускает книгу переводов с японского.

Многие книги Стругацких экранизированы. Одна из последних работ такого рода – экранизация одним из лучших (Бергман считает его лучшим в мире) советских режиссёров Андреем Тарковским повести «Пикник на обочине», получила название «Сталкер» Он очень далёк от повести. Аркадий Стругацкий утверждает, что идея и идеология полностью принадлежат Тарковскому, а на их с братом долю остались лишь сюжетная канва и литературное оформление сценария. 

Он считает, что советский фантастический кинематограф ещё не родился, а фильм Тарковского – из ХХI века. Западные фантастические фильмы типа «Космической Одиссеи» Кубрика не производят на Стругацкого никакого впечатления, а прославленные «Звёздные войны» произвели впечатление отвратительное.

Виталий Третьяков

***

— Аркадий Натанович, три вопроса интересуют меня. Во-первых, творческая биография братьев Стругацких. Во-вторых, Ваша оценка дел в современной фантастике. В-третьих, Ваше представление о будущем. 

— На «во-первых» и «во-вторых» ответить легко, а вот о будущем – вопрос не по адресу. Будущим занимается псевдонаука футурология и наука прогностика. Мы же занимаемся ни футурологией, ни прогностикой.

— Но ведь общеизвестно, что фантасты пишут о будущем, где, кстати, происходит действие многих ваших с братом книг.

— Это мало что значит. Фантастика – это литература, то есть художественный анализ проблем современного общества. Просто у фантастов для этого свои методы. Конечно, некоторые фантасты строят художественные модели будущего. Но таких немного.

— Одним из них был Иван Ефремов…

— «Туманность Андромеды» Ефремова – это первая и лучшая до сих пор коммунистическая утопия, грандиозный эксперимент, могучая попытка отразить в художественных образах новейшие идеи научного коммунизма. Это модель будущего устройства земного общества. Всё, что могла талантливо сказать современная советская художественная литература на тему будущего, она сказала в этой книге. 

Более частное, но не менее важное для нас следствие появления «Туманности Андромеды» состоит в том, что она проложила путь, по которому сейчас идёт вся многосложная советская фантастика. Роман вышел в 1957 году. В этом же году был запущен первый Спутник.

— Как вы начали писать?

— Страсть к фантастике во мне с братом пробудил отец. Искусствовед по образованию, он был комиссаром Красной армии во время Гражданской войны, кадровым военным. В детстве он любил рассказывать нам одну бесконечную историю, которая, как я поднял позднее, была сплетением сюжетов из Уэллса, Майн Рида, Жюля Верна. Когда мне было десять лет, мы с братом начали сочинять фантастические истории, излагая их в рисунках. Сейчас такие «рисунки в картинках» называют комиксами. Тем не менее наши первые профессии не имеют прямого отношения к литературе. Брат окончил Ленинградский университет, стал звёздным астрономом. Потом он разочаровался в астрономии (до сих пор не понимаю – почему), получил специальность инженера-программиста. Я служил в армии, окончил Военный институт иностранных языков, затем работал в литературных издательствах.

Однажды, это было в 1956 году, брат, моя жена и я гуляли по Невскому проспекту в Ленинграде и говорили о только что вышедшем романе одного фантаста. Речь там шла о путешествии на Венеру. Мы с братом изощрялись в критике этого романа. Моей жене это надоело: «Трепаться и критиковать легко. Попробовали бы сами написать…» Мы поспорили на бутылку хорошего коньяка. И написали с братом «Страну багровых туч». К нашему изумлению рукопись приняли в издательстве и опубликовали. Больше того, за эту повесть мы получили премию министерства просвещения.

— И дальше всё у вас пошло также гладко?

— Нет. Мы начали писать рассказы. Но позднее поняли, что не умещаемся в этот размер. Нужно быть гением, таким, как Чехов, чтобы писать рассказы. 

То, что наша первая вещь была опубликована, произвело на нас очень большое впечатление. Трудно не получить удовольствие, когда видишь своё имя напечатанным. Думаю, вы меня понимаете. Мы заразились литературой, а с 1964 года работаем профессионально, то есть живём в основном на литературный заработок.

— Вы, Аркадий Натанович, кроме того, занимаетесь и переводами с японского.

— Да, примерно раз в три года я выпускаю переводную книгу. Сейчас, например, работаю над переводом японского рыцарского романа ХIV века.

— Вернёмся к фантастике. Как определяются темы ваших произведений?

— Сначала мы хотели рассказывать об этаких космических мушкетёрах, борющихся со злом. Но скоро исчерпали эту тему. Нас не привлекали технологические прогнозы. Это бесперспективно – наука эти прогнозы опровергнет, да и неинтересно. Надо говорить о людях. Они – носители определённых, вполне современных характеров, идей, настроений. И заманчиво посмотреть, как эти характеры, идеи, настроения проявляют себя в не совсем реальных ситуациях.

— То есть в ваших произведениях действуют сегодняшние люди, решающие завтрашние проблемы?

— Можно сказать и так. А можно наоборот. Из будущего к нам приходит герой, вообще-то, вполне современный, но по возможности не обременённый пережитками палеолита в сознании, решающий наши сегодняшние проблемы, заостренный с помощью фантастики. Проекция на будущее – это ход, приём, а не тема фантастики. Последняя наша книга «Жук в муравейнике», например, поднимает проблему ответственности члена коммунистического общества за общество в целом. Речь там идёт о планетарной тревоге. То есть мы пишем о современной проблеме, спроецировав её на будущее.

Вообще, мы люди «сегодняшние» — любим посидеть с друзьями, выпить, закусить, поболтать. «Туманность Андромеды» не удовлетворяла нас тем, что это храм коммунизма. А нам нужен был в коммунизме дом, жильё, в котором есть любимые уголки, а есть и помещения, к которым относишься равнодушно, с традициями и своей, домашней историей. 

Каковы пути «построения» этого дома? Что этому мешает? Постепенно мы пришли к теме ответственности ныне живущих людей перед собой, историей, человечеством за то, чтобы будущее наступило. В повести «Стажёры», например, рассмотрели один из барьеров на пути к будущему – мещанство, потребительство. 

— Вы решаете современные проблемы. Но и главные герои ваших произведений люди современные, несколько идеализированные только. Значит, фантастичность сводится к нереальному антуражу?

— Всё дело не столько в антураже, сколько в герое. Он современен обликом, но его принадлежность к будущему в том, что он отлично воспитан, гуманист по натуре, остро ощущает малейшую боль соседа, то есть лишен наших с вами недостатков. Это обязательно хороший человек. Только положительный герой может стоять в центре фантастического произведения, где действие как-то связано с будущим нашей планеты. Замечу, кстати, что среднестатистический советский фантаст человек хороший, добрый. Это не значит, что я человек идеальный. Я пью, курю, женат во второй раз, часто пасую перед мерзавцами. Но мои герои в этом смысле – люди идеальные. Они не мирятся с грезами и не могут жить во грехе. Мне нравится повесть Василия Шукшина «Калина красная». Но я как писатель-фантаст не могу любить её героя, бывшего уголовника, как бы хорош он ни был и как бы не любил его Шукшин. Потому что на этом герое лежит грех совершённых им ранее поступков.

— Не слишком ли легко вашим героям разбираться в наших проблемах, если они люди идеальные?

— А разве легко было Румате, человеку из будущего, попавшему в самое мрачное Средневековье, жить в том времени, видеть и решать его проблемы? «Трудно быть богом» – так называется эта наша повесть.  Румате трудно именно потому, что он по отношению к Средневековью человек идеальный, бог. Но действует именно от имени будущего, а сталкивается с тем, что противоположно его безгреховной природе. Для будущего он человек обычный, там ему легко. Для прошлого – бог, там ему трудно. 

— Книги Стругацких, на мой взгляд, можно разделить на две категории. Первая – сложные философские вещи, такие как «Улитка на склоне», «Пикник на обочине». Другие – остросюжетные, весёлые, сатирические произведении.  Наиболее яркий пример – «Понедельник начинается в субботу» сказка, где действуют реальные научные работники и всякая нечистая сила…

— Что касается авантюрного направления некоторых наших вещей, то это от того, что иногда мы просто развлекаемся и хотим развлечь читателя. Так мы писали «Понедельник». Многим он показался сатирой. Фантастике, как и всякому другому виду литературы, вообще свойствен критический взгляд на современность.

За «философские», как вы их назвали, повести нас часто обругивают и критики, и читатели. Их надо читать по несколько раз: сначала следить за сюжетом, потом за идеей и т.д. Но мы не виноваты в этом. Писательство есть функция нашего бытия. А пишем мы, как пишется. При всех недостатках наших произведений у нас есть читатели. И это нас радует.

— Читателей у вас очень много. Возможно потому, что и философские ваши вещи всегда остросюжетны.

— Острый сюжет – это очень важно. Особенно для книги с философской нагрузкой. Чем «тяжелее» идея, тем более острым должен быть сюжет. Это-то и создаёт проблемы с критиками. Интрига отвлекает их от философии – приходится перечитывать второй раз.

— История литературы знает немало примеров соавторства. И всегда возникает вопрос: как пишут вдвоём? А ведь вы с братом живёте в разных городах, он в Ленинграде, вы в Москве.

— Пишем просто. Вырисовывается проблема. Год-полтора думаем, созваниваемся, обсуждаем при встречах. Затем Борис приезжает ко мне. Сидит вот в этом кресле, где сейчас вы. Сигареты, пепельница, много бумаг. За машинкой я, брат печатает неряшливо, а я этого не люблю. Обсуждаем каждую фразу. Так по 4-5 страниц в день. Переписываем мало. Мне кажется, о «муках творчества» писатели рассказывают, чтобы набить себе цену у читателей.

Когда начинаем писать, не знаем, чем всё кончится. Но всегда недовольны написанными книгами.

Мы тоже любим набить себе цену. Поэтому рассказываем, что пишем свои книги на станции Бологое, которая как раз посередине между Москвой и Ленинградом.

— А откуда возникают идеи, факты для книг?

— Из самой жизни, из разговоров с друзьями, из книг. Вполне достаточно.

— Есть ли проблема, которая сдерживает развитие советский фантастики?

— Есть, к сожалению. У нас до сих пор нет органа, который бы регулярно печатал фантастику. Нет и специального издательства. Это сдерживает поток рукописей, которые дают наши фантасты.

— Может быть, это к лучшему? Печатаются произведения зрелые…

— В Советском Союзе сейчас работают порядка двухсот фантастов третьего поколения (отсчёт от Ефремова), пишущих на хорошем литературном уровне, во всяком случае, гораздо лучше, чем мы с братом, когда начинали. Ведь первая же наша рукопись была опубликована, а их не публикуют. Конечно, не все пишут одинаково хорошо. Но есть десяток имён, которые бы украсили собой любую литературу. Не говоря уже о И.А. Ефремове, назову хотя бы И. Варшавского (ныне покойного) и А. Громова, В. Савченко и Кир. Булычёва, Колупаева и Тупицына, Г. Прашкевича и Г. Альтова, Войскунского и И. Лукодьянова…

Кстати, и на Западе не так уж много фантастов высокого класса. Я мог бы назвать лишь несколько имён писателей действительно замечательных – Урсула Ле Гвин, Курт Воннегут, Рэй Брэдбери, Станислав Лем, Абэ Кобо, Теодор Стёрджен – ну ещё двоих-троих.

— Но ведь там выходит огромный поток фантастической литературы…

— Это о комических войнах и всяких чудовищах? Это не фантастика.  Это аттракцион, перенесение в космос или будущее современных ужасов, войн – что наиболее печально, и прочей ерунды. Фантастика, как и любое явление культуры, по самому своему культурному генезису должна отражать стремление человечества к миру, счастью, совершенству. Поэтому я и не люблю западную фантастику в её массе. По-моему, средний уровень современной советский фантастики выше, чем западной.

— Значит, не считая себя специалистом по будущему, вы именно в понимании будущего и расходитесь с большинством западных фантастов?

— Это естественно. Я сын своего отца, своего времени, своего нарда. Никогда я не сомневался в правильности коммунистической идеи.

— Вы член партии?

— Нет.

— А ваш брат?

— Нет.

— Чем же вас привлекает коммунизм?

— Как я уже говорил, я не мог с детства не впитать коммунистические идеи. Позднее, во время учёбы и самостоятельно, я познакомился с другими философскими системами. Ни одна не удовлетворяет меня так, как коммунизм. Я понял: либо коммунизм, либо ядерная катастрофа и мёртвая планета… Но если мёртвая планета, то зачем фантастика, зачем литература? Лучше я оболью все книги бензином и сожгу, а сам буду пить до алкогольного отравления…

— На чём основано это убеждение в необходимости коммунизма для человечества?

— Кроме чисто теоретических посылок, кроме того, что никакая другая философская и идейная установка не представляется мне способной сохранить мир в безопасности, я основываюсь и на собственном понимании жизни.

В нашем обществе, несмотря на многочисленные недостатки, я вижу то здоровое, святое, если хотите, что делает человека человеком. У нас считается неприличным не работать. А ведь коммунизм – это занятие для всех голов и всех рук. Ибо коммунизм не представляется мне розовым бытом в болоте самоуспокоенности. Его будут сотрясать проблемы, которые человек будет решать.

Коммунизм – это революция в педагогике. Нельзя учить и учиться так, как мы учимся сейчас, как учим наших детей. Методы, формы – всё устарело. И главное – педагоги. В педагогические вузы должны идти не те, кто не попал никуда, как это часто бывает сейчас. А лучшие специалисты, учёные, писатели. И конкурс должен быть – 50, 100 человек на место!

Коммунизм – это понимание ценности любого человека.

— Позволю себе задать банальный вопрос. А возможно ли при коммунизме убийство из ревности?

— Что такое убийство из ревности? Человек – о причинах мы сейчас не говорим – теряет контроль над собой, теряет понимание того, что другой тоже человек. Может ли воспитанный в гуманизме человек позволить себе подобное, как бы существенны ни были причины? Он скажет себе: как я могу убить Виталия, когда его любила и воспитывала мать, учителя, близкие ему люди? Он что-то сделал в жизни и ещё многое сделает. Как я могу убить надежду, любовь и радость стольких людей?

— Вы такой убеждённый сторонник коммунизма, что напрашивается вопрос: не обязаны ли советские фантасты придерживаться той доктрины, которую исповедует партия?

— Если вам говорят, что советские писатели пишут то, что им приказывают или заказывают, это чепуха. Мы с братом пишем о том, о чём хотим. За это неоднократно выругивались критикой. Но мы разделяем идеалы своего общества. Потому пишем с коммунистических позиций. Я люблю многих советских писателей, пишущих в реалистической манере. Люблю, ценю, глубоко уважаю Даниила Гранина, Фёдора Абрамова, Фазиля Искандера, Булата Окуджаву… да стоит ли перечислять всех? 

Но лично для меня точка зрения на мир домового, хотя домовых и не существует, интереснее, чем точка зрения жильца дома, а раз мне так интереснее, я так и пишу.